У всех своё место — давно уже нужно понять: Мусор у мусоропровода правильно разместился. Я сотни раз просил уже меня не кантовать. Но новых крыс опять отдел взбесился…
Я вас ебал, ебу ещё, быть может, Да сколько уже можно говорить? И если честно: близкие мои ебали тоже, А вы все с маячками пытаетесь шалить.
Если прямо: не на того напали, сучата: Я не один из семи — я не ваш, я восьмой. В новых лычках слепые смешные щенята, Я ведь копья сложил, но могу и с войной.
Вам такой точно не нужен, промахнулись, На меня очень сложно воздействовать: Я уже все терял, умирал, но стоял не сутулясь. Я в углу начинаю не плакать, а действовать.
Давайте просто останемся никем друг другу? Мы абсолютно разных кровей, политик и систем. Вам проще пристрелить меня, чем пустить по кругу. Вы думаете я власть боюсь? Мне страшно стать законным там каким нибудь никем.
Набил, чтоб помнить: одним выстрелом двух тварей не убить. Прощая старое, в еще древнее паутину пилигрим влетит. И в две империи все сложней любви иллюзий вбить: И в яме гнить и солнцем ослепить, да так, чтобы и не отличить…
И эта не танпийская резня, но маньчжуров хватает. Не Верещагенский апофеоз — они уничтожают черепа. Здесь ежедневно сотни свежих кадров протекает, Здесь ежедневно сотни серых кадров затухает навсегда.
Агонией по клетке километров в сетке городов, Стирали конверсы и переводили птичке в терминалы; Легкими жгли кислород чужих, не местных берегов. Стирали бэлэнсы и на отшибах поднимали.
Без философии, как там в девятинах седые. Без желания почувствовать системы волну, Без эмоций и рейва, хоть ещё молодые, Тихо в Печерах по каналам пускали войну.
И фасфоридно-лизергиновым зрачком Пожираешь серой квартиры рутину. В изувеченный край перетянутый жгутом Абзацев Хаяма и Бунина врежешь картину.
За окном заскриптовано ходят бетонные лица, Инсталируя на свет ещё тверже бетон, Криками статусных слов брошенной птицей, Открывая свой эмоциональный притон.
Притом. Даже ты не прочитаешь как я хотел, Не поймёшь это радостной боли в скулах, Не увидишь те же правила игры где пять метровых тел, Выбывают под музыку из-за убранных стульев.
А я опять без связи строф и мыслей, привет. Мне снова привиделся стиля улиц камертон, Где «семь четырнадцать» лишь школьный бред, Где волчьи тени рвали рёбра за точку и район:
Как с теми в Ершалаимских воротах. Вроде бы сами, не винили кого-то, молясь. Как они на псевдоолимпских высотах, Колени стёрли и плакали скалясь смеясь.
Теперь: терпеть и трепетно третьим тереть; О пользе этого реабилитационного «рая», И жёлчью тайны ядами агрессии смердеть. Воюя, танцуя, играя у ревербационного края.
Твоих холодных губ последние пальцев опадали лепестки. Его затухающий взгляд спринтом на старте в темноту. Ещё два секстета глазам прижгли блуперов куски. И дьявол макающий кусочки в гнилого соуса тьму.
Пусть так, и в сотый раз разъебывая речи, Когти там же оставят засечки, Грусть в такт и сцены в стиле Гая Ричи. Мечтами о море ложится на плечи.
