Соц парадайз в бездушных пикселях,
Оставь меня здесь — наедине.
Без экспертов и лишних зрителей,
Сползая, буду благодарить вдвойне.

В метре от меня только дисплей,
Там расстояния без понимания мёртвые,
В метре от меня чуть удобнее, теплей,
Чуть проще тем, что сразу мокрое.

В метре от меня сменятся иконки.
Подменится комок ленты червей,
Разрежут клапы перепонки,
Ты замутируй все, что горячей.

Мы одиноко с краном каплям отдадим,
Посмотрим оба в дуло слива,
Мы стали теми, кем не хотели%не хотим,
Попробуем ещё, в перезаливах.

В метре от меня блёклая бездна.
Я слишком не знаю как правильно смотреть,
Старая чушь болезненна и бесполезна,
Дай сил и сиг ещё согреть.

В метре от меня — счастье в онлайне,
С накаченным большим пальцем руки,
Живет всем тем, что идеально нереально:
Цитатки, гифки, котики, стихи…

Колючий табак
За пазуху сунет
Все не так
В суете сует

Серее потолка
Только моё, только серое небо
Гнет и тоска
Жаждет зрелищ и хлеба

Чёрствый хлеб, выженный луг
А недавно океан бескрайний
Межа меж этих сажен двух
Никогда не урожайной

Никогда уже не живой
Никогда уже не плача
Сукровицей из ножевой
Палача озадача

Остался механизм
Остались строчки
Ничего пароксизм
Запятые. Точки. Точки.

Я в ил закопаюсь прохладный,
Прикрою жабры скользкими плавниками,
Мертвым притворюсь, я спрячусь, ладно?
Пресные слёзы в не солёный аквариум.

Здесь в иле:
Темно и тихо, я не слышу сердцебиение.
Как в могиле.
Темно и тихо, упокоение, успокоение.

Весь мир мне стал как камбала:
Плоский, серый, односторонний.
Жизнь моллюском под камень унесла,
Как под прилавок товар уценённый.

Я чувствую как превращаюсь в корм,
Медленно перевариваясь океаном.
Не различая уже ни норм, ни форм,
Под многотонным камнем поганым.

Течение пронесло через ещё один год.
Саморазвитие, события, любовь и море,
Я до сих пор ворую кислород,
Уже не воюя, не стыдясь, не споря.

Я в ил закопаюсь прохладный,
Прикрою жабры скользкими плавниками,
Пусть подождёт пока мой корабль бумажный,
Под озоновыми небесами.

А когда меня расстреляют?
На рассвете? Или в уходящее солнце,
В котором патриотично триколором сияют:
Белая высь, синие реки, кровь родных незнакомцев.

Мои руки не будут пахнуть порохом!
Я этот запах слышал и его ненавижу.
Меня не купишь ни флагом, ни золотом,
Лучше пытки и смерть, чем хвалить кгбшную жижу.

Я русский, мне не стыдно за это.
Я эту сгнившую падаль не избирал.
Не выбирал за слово быть под запретом,
И в СС, вроде бы не вступал.

Я к чему:

Я знаю как щекочет двести двадцать на теле,
Знаю, что всё бессмысленно в одного,
Знаю, что половина сольётся на деле,
А та, что нет. Может, всё таки, го?

У нас завелся паразит.
Увы, мы заметили его на последней стадии.
Он скоро сдохнет, но прежде нас истощит,
Метастазами росгвардии.

Пора принимать лекарства.
Лучшее лекарство — это свежий воздух.
Выходи, чтобы спасти страну — не государство,
Слава Україні, Жыве Беларусь, Россия будет свободной!

Мои куклы становятся старше.
Их хребты скрипят как старые тополи,
Легкие сбоят эпоксидным фаршем,
Глаза глазурью гжели полопались.

Мои куклы не хотят менять декораций,
Не хотят новых пьес и постановок,
Ни открытости, ни конспираций,
Карнавалов, шума, аншлагов, тусовок.

А чайки кричали о жажде, чистоте,
Змеи схаркивая дожирали упущенное.
Вараны слизывали остатки лет,
И другое гнильё, нами допущенное.

Мои куклы разбрелись на распутья:
Жаждой уксуса, терновника игл, мира,
Мои куклы — распятия, на распятиях их — я,
В смешных в двадцать семь поисках ми Ра.

И суть не выше — в венке терновом,
Смысл не в возможности сказать, донести,
Не в долбанном диске на небе свинцовом,
Не даже в восьмом из девяти.

Уходя, закрывайте дверь.
Это как открыть, только в другую сторону.
Здесь в достатке, что крестов, что крестей,
Достаточно клоунов, коршунов, лебедей, воронов.

Уходя, выключайте свет.
В темноте сгребая с сусеков остатки.
Уходя, забывайте всех,
Предварительно стерев отпечатки.

В темноте остается «живое».
То, с кем без слов умеем понимать.
Холодное, вертлявое, определенно, злое,
Торопится меня обнять опять.

Я слышу как играет «живое»,
Ошибочно приняв за лонг мой шорт,
Повышая вдвое мое никакое пустое,
Беря взаймы, держиморд – ва-банк идет.

Я знаю, что проиграю — это не страшно.
Знаю, что ужалит, но сожрать не захочет.
Изнутри любой цирк в серо-серый окрашен,
Подавившись слезами, любой клоун хохочет.

«Живое», в прах проигравшись, отпустит.
Сжирающий страх, но при этом — покой.
Густая темнота: без эха, реверба, акустик.
Уходя, пожалуйста, смой за собой.

Мне осень подарит декабрь.
Кольцом мостов и ветра удавит,
Мой серый, северный кусочек ада,
Красивой тоски дождливый рассадник.

В колодцах этажей и счастье мутнеет.
Спас На Крови, не спасай, отвали!
Мне этим холодом душеньку греет,
Там для нас Бродский и Блок зажги фонари.

Холодным трепетом по сквозняками проспектов,
По поребрикам, обводам и водам ледяным,
По забытым закатам, проспавшим рассветам,
В разнобой. По брусчатке. С любимым. С родным.

Удушенные камнем кривые глазницы
Всадников, матерей, горгулей, атлантов,
В слезах дождя застрявшие колесницы,
В перечерканных строчках мыслей талантов.

В утробе искусства лепнины имплантах
В альманахах, сборниках, фолиантах
В затоптанных вельможами эмигрантах
Мой затерянный икс в четырёх доминантах.

Любимый. Холодный. Здравствуй.
Тебе сегодня достались двоё в гости.
Бессонный. Голодный. Празднуй!
Два депресса на твоём холодном погосте.

С Днём Рождения, не мои проблемы,
С Днём Рождения, порох и спички.
Разбитая губа, такие же колени,
Твоей смердящей алармами сестрички.

Обернусь, ведь так давно шептали сзади:
В просиженных пазах и метро,
Медузами в солено-бесконечной глади,
Где законсервированно все и мертво.

Вас вряд ли кто-то улыбаясь встречал,
С хлебом и солью, поваренной, так то.
А я волной холодной целовал причал,
Где хладоходы сомнений. Без фактов.

Вас вряд ли рисом посыпали в день завета,
Сомневаюсь, что пили шампанское блевотное.
Ядовитый дым доступности запрета:
Пронизывающий пейзаж: степь и животное.

Я здесь, вам как обычно? Заходите,
Что же вы топчитесь как неродные?
Да видел уже как в канат вы вьете нити,
Вы недолюбленные, поэтому и злые.

Куда вы и почему не зайдете?
И это после наших длинных коридоров?
Черных глотков в летаргийном гнёте,
И одиноком ничего, до боли знакомом.

Да, кстати, извините, я не один.
Куда вы дернулись? Я не пойму.
Давайте представлю — её зовут жизнь.
Ну, я так теперь это зову.

Уставший и немой протест.
В скучном сгустке все краски:
Сознание и неокортекс,
Друг другу срывают маски.