Последняя отсечка. В кармане пара сигарет,
В настреляном трамвае в знакомые и ненавистные места.
Я проебал закат, похоже завтра проебу рассвет.
Больно. Я тот кем был, другим, похоже, и не стать.

С этими строчками тебе привет от увядания.
От бесконечно кричащей тоске,
От седых волос и невысыпания,
О его, блядь, последней мечте.

Очередная пташка со сломанными крыльями,
Высохшая бабочка под солнцем грамма,
Воспитанная не теми фильмами,
Под куполами обманчивого храма.

Типа слёзы, и съебаться в забвение,
Типа резать себя и бить, пока не полегчает,
Типа нахуя им эти откровения?
Когда самый близкий так легко отпускает.

А он мечтал увидеть Вегас и Майями,
Для него тоже забавными казались дни,
Сюрреализма Харуки Мураками,
Забудь и отпусти…

Я продолжаю верить в неверные суждения:
Что там есть тишина, покой и свет,
Пусть в этом всем будут твои отражения,
А мысли — нет.

Спи крепко и ты, родной.
Мы увидим там позже новые эпизоды,
Помнишь? Десять на двух — я с тобой,
Минуты. Месяцы. Годы.

Прости. Прлщай, Сай.

Сухой заветренный чертополох —
Распыляй на него своих красок гуаши,
Твой омут так застал меня в расплох,
Но так тепло. И с головой. И до мурашек.

Птицами «столица» — в свободе утопиться,
И слёзы на глазах и, видишь? Улыбаюсь.
Пить тебя галлоны — но этим не напиться,
Мне так тепло у берега нашего рая.

Мы два слепых, в пустых оправах:
Ведём друг друга в одно и то же море,
И будни заливаем всё одной отравой,
Но, чтобы купить билеты, нужно видеть, что на мониторе.

И ладно.Сейчас мне это чуть важнее пыли.
Сожми сильнее твоих рук деепричастий:
Обнимая — чтобы всегда со мною были,
А я крылом корявым укрою от напастей.

Холодный пар в созвездий хрустали.
Прекрасный мир в твоём отражении,
Молча всех слов суффиксы пересекали,
И мир на стопе, а сердца в движении.

И Это странной болью заряжает обоймы:
Пули от сердца отбивают старые льдины,
И на пролетарках теперь максимально спокоен,
Так тепло, что всё больше похер на спины.

Ты засыпаешь, ожидая завтра гололёд;
Сквозь локти других в очередях и брани,
Зайти в магаз — ведь дома голодает кот,
И до работы в пробках, с опозданием.

В этих буднях всегда натянут канат,
Ведь живешь, чтобы дальше прожить:
Вбитый с детсва, замученный постулат —
Детям своим продолжаешь дарить.

Чилить в забвении следующего дня.
Пускать паровозы сквозь лёгких поры.
Всех скоростей передачи — все в себя;
А вечерами на исходные, в теплые норы…

Я сжёг этот фитиль на десятилетия вперёд,
Теперь танец нити на экране подарком считаю.
Раздарил все секунды, что мне космос даёт,
Теперь жалким уродом по углам собираю:

Открытые глаза в ледяном отрицании,
В молитвах никому — ещё о паре дней,
В своём бессилии открытое признание,
Странно, но это делает меня сильней.

В эти моменты ты просто ненужный комок,
Желающий так многое сказать, кому молчал,
Но закрытые глаза всё сверлят потолок,
А ты скажи то главное, сейчас. Пока не опоздал.

Мы превратимся в гниющий гранит,
Или горстку пепла в китайской вазе,
В одну секунду любая лампа перегорит,
Не оставляй жизнь на незаконченной фразе.

Возраст — очередная маска,
Что ты увидишь и наденешь сотни раз;
Взросление — очередная сказка,
Ты — не дни, а субстанция сделанных дел и сказанных фраз.

В твоём бескрайнем, бесконечном «я»
Так много тупиков и лабиринтов,
Ты там ведь ещё не потерял себя?
Не много запустил ты любящих гельминтов?

Улыбаясь третьим, открываясь девятым,
Понимаешь, что это вовсе им не нужно;
Не нужна печаль этим шальным ребятам,
Их понимание до рвоты лишь наружно.

Взрослея — ты становишься прозрачнее,
Гибкий график и такой-же характер:
Туда, где теплее и люди неврзачнее,
Где у мыслей твоих всегда есть редактор.

«Ну и зачем?» подумал я сегодня вечером.
Меня не проектом мама рожала,
Лучше буду ни с кем, для общества изувеченным,
Но только не прятать мнения жала.

Я родился слегка не в планах,
И по начертанной никогда не шёл,
Мне жизнь — импровизация, которая забавна,
Я улыбаюсь от того, куда забрёл.

И не под тёплым пледом вовсе,
Не за бокалом вина на резных верандах,
Мы с ней с десяток лет обгладываем строчек кости.
И полтора десятка кости эти собираем.

И по сюжету — хочу её страстно, так ведь?
Утонуть в бесконечных волос ассонансах,
И вечно целовать четверостиший медь.
Захлебнувшись в рифмах ласковых романсов.

Взлетать на Лондонские крыши,
Завернувшись друг в друга в тёплые ночи,
И гладко, аккуратно одной рукою пишем,
О светлом и прекрасном у души печи.

Но. Мне моя досталась — с синяком на коленке,
С растрёпанными ветром волосами,
И холодно взглянула у холодной стенки,
С бутылкой вискаря колыхнула цунами.

И что? Я её такой люблю и ненавижу:
Резкая и неправильная в глазах слепых,
Мы с ней топтали не только Питерскую жижу,
Мы с ней по горло вместе действий боевых.

На отшибах она вырывалась из объятий,
Кляла и поливала грязью, целуя потом:
Понимая, что её верный мечтатель,
Жить не сможешь один с озверевшим скотом.

Завязнет теплым липким зефиром,
Укусит летней жгучей крапивой,
Осеннего дождя кислотным эфиром.
Застудит зимним крепким хитином.

Но ты ищи. Задыхаясь — добейся,
Не спеши, ищи основательно и не сбейся.
Заверши, шевелись и надейся,
Не опадай как в ночи цветок эдельвейса.

Окей, да?

Цель — это все, ради чего стоит эти стены вдыхать,
Двигаясь как уж сквозь острые скалы,
Разрывая брюшко. Женными крыльями порхать,
Чертовой бабочкой. Собой — стиснув зубы.

Она будет теряться и петлять, а ты за ней.
Извиваясь укусит глубоко и беспощадно,
Иди — сквозь смог с дорог и пыль с полей,
Иди и помни — только это важно.

Ты стопчешь сто тысяч кед дешёвых,
Увидишь желчь неверия в родных глазах,
Увидишь лицемерие не согласных и покорных,
Но даже босиком — иди.Забудь о тормозах.

Храни мечту, и к цели иди —
Я ведь себе об этом говорю?
Давай мы оба будем знать: все впереди.
Не откажусь, не сдамся, не сгорю!

Ты открой, глянь, и обратно закрой:
Не буди его — не нарушай покой,
Стегаными швами кривой покрой —
Ты ватным одеялом его сознание укрой.

Он, проснувшись, тихо на мякоть снега ступнями.
Оставляя следов кровоподтёки,
Лаская корку снега грязными когтями,
В той темноте ветвей разрежет щёки.

Он прокрадется тихо к твоей обнажённой спине,
Тихо рыча, закрутит охуевший коктейль,
Смешивая его в своей ядовитой слюне,
Одной и той же петлёй плетью капель.

1. Саваоф, пришедший ночью тёмной,
2. В кандалах колдырят буддисты,
3. Монашки под подолом похотью томной,
Всё перевернулось — перевернись ты.

Он взглядом провожая твои хладнокровные муки,
Порежет сухожилия сплетений устоев.
Он раны вспорит круговой поруки,
Он жевал красавиц и кусал героев.

А мы шёлковыми нитями вьёмся,
Целуя любимых за горизонтом событий.
Он подкрадётся, а мы улыбнемся:
Мы узнаем голос его, дважды забытый.

Я смотрю в зеркало на Даню.
Мы с ним не виделись двенадцать лет.
В его глазах так много жизни и воспоминаний,
Чего в моих глазах уже, братишка, нет.

Он симпатичный, и так сияет ярко,
Такой звонкий и настоящий смех.
В его гнезде амбиций настолько жарко,
Что жара этого тогда хватило бы на всех.

Он так беспечно бесконечно смотрит,
В эти потухшие и покрасневшие глаза,
Не полагая, что это отражение того,что его испортит.
Того, что Даню заморочит навсегда.

Мы смотрели скозь года, казавшиеся веселыми,
Он вспоминал тот заводной паровоз и теплое детство.
Мне с потолка же гирляндой, пальцами холодными,
Сжигая прошлое, Илюшка будет снится вечно.

Я смотрю в зеркало на Даню,
Пронизывает, увы, не радостная грусть,
Я долго думаю, но не понимаю,
Когда я жить стал словам «пусть»?

А кто же здесь?
Этого хер заставишь согнуться;
Агрессии и мутных философий смесь.
На складках от улыбок заплатки рвутся.

Жил был мальчик — Вовочкой звали:
Он любил деньги и говорить «все будет хорошо»,
От страсти этих людишки в бедности сгнивали,
А он «Ну маловато, можно мне ещё?»

Наш Вовочка любил играть в войнушку,
Сплавляя мясо в уголки не нужных стран,
Покупая на наши миллиарды круче пушки —
На перефириях повторять Афганистан.

Вовочка любил играть с друзьями,
И Димку с Борькой подтянул поближе:
Там более трехста тысяч голов сидит волками,
Играя мной и тобой на зарубежной бирже.

И по секрету — наш Вовочка, вовсе даже и не наш:
Американский еврей с ботексным оскалом,
Послушная рука тех, кто так вошёл в кураж,
Что золотой слюной соря — не скажет мало.

Вовка мололец — поднял своих и сам поднялся,
Других заставил восхвалять,
Налоги вверх пустить не постеснялся,
А мы все продолжаем молча это жрать.

Нахуя? Не слишком ли щедрый подарок:
Тысячи душ и миллионы гектаров галочкой отдать —
Одному мудаку и сотне прокладок,
Кому на тебя, твой город и дом плевать.

Пока есть время посмотреть на свою страну;
Без призмы первого канала и купленных порталов,
2024. Ты хочешь перемен, или с голосом своим опять пойдёшь на дно?
Пьяными костями кормить канибалов.

Сегодня вторник корчится в колющем дожде,
Ты в этой слякоти мякоти тоже же уже?
Прижигая шкуру окурками, сжимая скулы,
Промокший в нирване рваной пожираешь драже.

Сахаром скрипели кости, тая, ожидая.
Не хватало взгляда милого — ебучей трости. Ой, прости.
Калейдоскопы злости крутил и без удивления наблюдая,
Искал тропинку, мостик — к раю унестись.

Полные воды скрипят от скуки суки найки. Ну и пусть себе скрипят.
Из тени шумом пробуждая мертвых псов,
И погружаясь глубже этой дурацкой кальки: зовутся жизнью — и те рычат.
Ты понимаешь? Игрою её вскормлен, он готов.

Продолжать, шагать, падать, гадать…
Ебать, копать…уже по колено капли нападали.
Надо меньше залипать и быстрей убегать:
Не отдаться тем псам, что на злом и на падали.

С ебучей раковиной мечтаний, флэшбэков и знаний несправленных,
Тащусь склизкой улиткой медленно, душно; слизи оставляя след,
А вода к животу — где пусть мертвых, истлевших, неправильных,
Бабочек — и уже тех давненько нет.

Доходит до шеи. Помнишь этих пароходов кривые тени?
Прости за такие же слегка нелепые сравнения, слегка затянутые марафоны.
Слегка завышенные ожидания, слегка кривые параллели,
Слегка униженое эго, и крепкие узлы капрона.

Успей. До губ доходит мерзкая вода:
Мне вместо вдоха — твой поцелуй, пока не захлебнулся,
Прошу. Ты уходила навсегда всегда,
Ты уходила сотни раз, я так берег, что никогда не прикоснулся.

Успей! Уже хотя бы загляни в глаза:
Сквозь солепсизма рощи — твое отражение,
Прости, Венера, там затихла эмоций гроза.
Прости, родная, там злосчастно — смирение.