Я буду там, спасибо за яркие пожелания.
Я буду, испустивший ярко-смелый дух.
Противный лязг мной ненавистных мух
Мне будут чуть дороже этих двух.

Прощение и признание.
Без капли сарказма — я искренне пишу.
Я не дышал тобой, я не хотел и не хочу:
Сложи бельё и затуши, прошу, свечу.

В пустой луже не захлебнуться:
Мне далеко не близок Стендаль и Мердок,
Так душен, тесен и неинтересен твой мирок.
Ты в сердце не была, ты где-то около кишок.

Прости. Я улыбался так же как другим.
Мне нужно было ещё ярче дать понять:
Я был, чтоб успокоить лишь и поддержать,
Твоя размазанная тушь — чтобы обнять.

Я буду там, там будет и она — мы вместе.
Чуть выше, чем твои слова и мыслей рассольник,
Чуть дальше, чем узкой комнаты прямоугольник.
Да и счастливее твоей души отстойник.

Но.

Я больше в злобу не кидаюсь злобой:
Я искренне тебе желаю счастья, с ч а с т ь я, блин!
Там где-то скочит, Настя, твой блондин,
Он может даже не один. Иди ты с ним.

Я стучу, открой! Тысяча дверей.
Кровавым отпечатком на стекле.
Острых зубов позвонков цепей,
Тоскливых пьяных мыслей на руке.

Я стучу, открой! Миллиард забот.
В подъездах домофоны, закрытые замки.
Закрытые глаза, зашитый рот,
Закрыты сообщения, пропущены звонки.

Засовы век, дверей и сердца затворять.
Подальше убежать, поглубже скрыться.
Скрывать улыбку, слёз не замечать,
Охолодеть, потухнуть, слиться.

Столько спин: холодных, серых, никаких.
Готовых делать только за ретвит и лайки.
И сотни псин забытых, грязных и слепых,
С чекушкой за пазухой, с крестиком под майкой.

Они вчера стучали — не открыли. А зачем?
Мы в них вчера убили детей — они плакали.
Идущие ни с кем, любимые никем,
Гнилыми словами, взглядами-палками.

Я стучу за них — откроешь нам?
Их кроссы нажрались осенней гнили,
Вчерашних деток, сегодня грязных — в свой стильный храм,
Немного дать тепла. Дать то, чего они забыли.

Чёрный покров нетканным шёлком,
Тебя удушит как горы серпантин.
Укроет города, пройдется по посёлкам,
Раздаст взаймы серотонин и эндорфин.

Ты не заметишь это покрывало — слишком занят:
Что там по «первому», а что в оппозиции на «ютюб»?
Там правительство сказало, что нам на шею давят,
Вчера обиженный полковник — уже труп.

Ты не заметишь это одеяло — слишком надо денег.
Слишком всё плохо, тебе не говорили разве?
То ожиревшее ебало, что мнёт валютный ценник,
На кладбищах нужд устраивает праздник.

Черного шёлка хитиновый покров удавкой:
Выпей водки из Бристоля по акции, брат,
Выпей водки, родной, сходи за добавкой,
Не трезвей, не сломай партаппарат.

Нам по горло вбили бошку в песок,
Творя хератень открыто, уже не стесняясь.
Кушай Российский ни с чем пирожок,
Кушай до покорной старости края.

В тёплом шёпоте вспыхивают лица.
Я думал отвернулся, шею переломав.
Нет. Дисторшн ржавой колесницы
С противным волчьим воем пополам.

Холодный комок. Опять не спится.
Я помолюсь, но вряд ли отпустит.
Мыслей поток. Ни ручки, ни кисти:
Тупого Мухаммеда кислый кисмет.

Пусть космос останется невредимым.
Забьюсь в угол со стаканом воды,
Стоицизм, вся хуйня — победим мы,
Улыбаемся шире в густоту темноты.

Пульсирует жилка, сука, покоя не даёт,
Работает гадина, подкидывая варианты:
Лопастями по венам скоростной вертолёт;
Булкаковы, Ницше, Кафки и Канты.

Я помолюсь, верю, точно отпустит,
Мы с тобой сильнее этого лязга, пап.
Пусть на крючке свисает лучше люстра,
Всего лишь плюс глава, плюс один этап.

Так больно на сердце, так гулко внутри.
Пожалуйста, дай сил, не покидай меня.
Так тянет к грязному перцу, угарают жюри.
Я слепо с тобой. Мне не нужна в себе опять война.

Они присели рядом на кушетку.
Присели, чтобы подождать.
Я плюнул бы им в ответку,
Я тот — кого им даже не пережевать.

Раскрывают пасти, каркают:
Чем ж поживиться на гнилом полигоне?
Сверху вниз желчью, ядами харкают,
Говорят,на том,что ты не слышал жаргоне

Смотрят жадно — я уже видел этот оскал:
Беспощадно — вырвать то, что хранил,
С ярой жадой — сожрать то, что искал,
Со страстью — воскресить, что похоронил.

Они присели ближе к бутону опавшему;
Черными болтами внутрь взирая:
Просто к телу, так цветком и не ставшему,
Что из всех сил расцвести ожидает.

Я услышал смех, который раньше не слышал:
Смех, пробирающий каждую жилу,
Их ликующих век чертовых вспышек,
Этот дьявольский вой, забирающий силу.

И чо? Привет и досвидули, блин.
Мне нужно больше спецэффектов!
И точно — нужно больше чуть причин,
Чем глупых сроков и антипроектов.

А дай мне, пожалуйста, ещё немного?
И, если можно, то чуть ярче красок дай,
Я был под всем чем можно, кроме Бога,
Я был там, откуда точно не увидеть рай.

Я ведь даже и не претендую на счастье:
Мне хотя бы пару этих теплых ночей,
Ещё хотя бы немного быть её частью,
Ещё чуток к дому гаснущий путь фонарей.

А можно еще этих долбаных маршруток?
Пару закатов и рассветов не ложных?
Кропаль улыбок и горстку добрых шуток?
И солнце, пусть холодное, но, можно?

Пьянящий запах свежей мяты,
Тактильности старой штукатурки,
Озоновый ветер и грома раскаты,
Обжигающий кофе из глиняной турки.

Несколько глотков холодной воды,
Пару листов этих перечерканых мыслей:
Чтобы ещё хотя бы раз они легли биты,
Чтоб через них эти двое увидели смысл.

И малость под плейлист пройти,
Выдыхая дым в далекие звезды;
Волн серой реки кораблик унести;
Смотреть как строят весенние гнезда…

Это же не сложно?
Я буду очень осторожно:
Дышать, считать. Мечтать,
Пусть зря, но. Можно?

А что ты видишь по глазам?
Смятение и пустоты оскал?
«В глазах моих и правды нет»
Он крепко взяв — уже почти сказал.

Я в этих печальных мутных колодцах
Увидел силы продолжать идти.
Того — из детства, что не сдаётся,
Что на плечах своих готов нести.

Чуть скупо — без этих ваших восхищений:
Лишь только краем, уголками губ,
Он улыбался в жесте одобрений —
Я понимал — где прав, а где беспечно глуп.

Он направлял и будет направлять,
Возможно, несправившись с бренным,
Перестав других, но не себя узнавать:
Оставшись наедине с сокровенным.

Вы в теле заключили смысл:
И молитесь портретам и мощам,
Смахнув на бред незнакомую мысль,
Разбегаясь по слезам и делам.

Нам крайне сложно отпускать,
Принимать закономерные аксиомы,
Глотая последних минут его целовать,
Спасительной кому? Просить истомы.

Нежеланные. Гниющие в утробе кукушек,
Незваные на эти первенства тендеры,
Не нужные отцам, съехавшим с катушек.
Рождаясь нелюбимыми жрут кривые рендеры.

Цепная реакция к изумленным взглядам:
Так — подзатыльник порождает суицид.
Когда тебя пинают, а папы нет и рядом —
Растит тот самый смейный геноцид.

Удивляйся, мразь. С носа кровь вытирая:
Ты сама кормила этой злобы печаль,
Улыбайся, мразь. В бухих угарах угарая,
Твоих воспитаний серохмурая даль.

Мы, даже не хотя, в малышах растим себя,
И в детях видим отражение,
И так же мы потом, душой скрипя,
Засверленные в угол, пожинаем отторжение.

Думай всегда. Думай, блядь!
Думай о том, как больно слёзы собирать,
О том, как из дерьма конфетку воспитать.
И не рожай, когда не думала рожать.