Знаешь, я очень скучаю.
Глупо, да?
Провожая поезда. Слушая провода.
Последнее время чаще, почти всегда.

Где-то расставлены рамки,
Где-то холмы покрывает мак,
Кто-то смакует свежей ханки,
А мне здесь трезвым без тебя. Как?

Серые зрачки в поисках желчи.
Пальцы в поисках желтого, лучше «Новости»,
Память генерирует тех, что не было повести,
А мне по-прежнему тринадцать к тридцати.

Я не помню объятий и добрых слов,
Не помню уроков, которые я здесь верстаю,
Откуда я все сложное холодное знаю?
И почему вообще совсем не удивляюсь?

Я очень скучаю, очень сильно.
Чуть раскис и ною, виноват,
Не мент и не юрист, не адвокат,
Пишу дерьмо и сам не рад.

Пока мы скуриваем закаты в работе,
Пока прикручиваем не нужный саморез ко дну,
Пока блюем в пятидневном болоте,
Хочешь я тоже за руку тебя возьму?

У меня есть опыт и оптимизм.
Есть два рюкзака и мятая сотка.
Нежности полторашка, но с ней и нигилизм.
Есть мечта и цель — из этого дерьма я соткан.

Хочешь я за руку тебя возьму?
Покажу как с пробитыми смотреть на Солнце,
Я расскажу как и кого молю,
Как выше денежных плевков ценю муссон эмоций.

Я расскажу как голоду скормить дорогу,
Как быть счастливым без пуфиков Икеа.
Как менять кеды от тропы к порогу.
Друг другом болея.

А хочешь замолчим просто?
Раскрасим пока съёмный квадрат,
Серыми воробьями в однокомнатные гнезда,
Собирая тряпья и гаджетов вяленый виноград.

Хочешь, я за руку тебя возьму?
Просто буду вести аккуратно, но спотыкаясь,
Шквальный ветер пробивать будет корму,
Но не сломаюсь.
Ну постараюсь.

Возьми меня за руку, пока стекают полосы,
Грязные разводы, где в мыслях еще живёт:
Как я не спросив схвачу тебя за волосы,
А дальше как пойдёт, куда войдёт.

Возьми меня за руку пока тают снега,
Под которыми ещё небездыханные бьются:
Неровным ритмом подгнившие сердца,
Что из мозга уходят, но в душе остаются.

Закутай меня в свои теплые стоги,
Спрячь туда, где не найдут лангольеры:
В сырые подвалы, любые чертоги,
Туда, где нам обоим достаточно веры.

Там — сложенны все копья и барьеры,
Там рай, где я буду послушно убирать сухую листву,
Там — без погони за карьерой,
Там — я просто бесконечно люблю.

А здесь что? Здесь рано или поздно догорят огни.
Да кто-то может и по-пионерски затушит.
Мы не останемся золой этой сухой крови:
Мы след в след, взглядом во взгляд и души в душу.

Путины, Навальные, Трампы,
Драги, градусы, смола и никотин,
Перрила, пандусы, поручни, рампы:
Себе оставьте. С тобой не страшен жизни серпантин.

Возьми меня за руку, ну
Пока мы скуриваем закаты в работе,
Пока прикручиваем не нужный саморез ко дну,
Пока блюем в пятидневном болоте.

Соль в моём мёде — я все равно его ненавижу
Так же, как ненавижу любой город без тебя,
Топчу чужих спин грязную жижу,
Рваными педалями по асфальту скребя.

Я упаду на пол окурком недосмоленным,
На дно какой-то пепельницы пустой,
Затушенный слезами твоими недосоленными,
Кривых глаз разрезы протру уродливой рукой.

Дыши. Не срывайся. Мухи и потолок.
Судорогой пробивая мигрень наливает шот.
Дыши. Не срывайся! Лезвие или порошок?
Депрессия за барной стойкой: «Все за мой счёт.»

Подожди. Нет, стоп, продолжай
Сверлить в нервных сглатываниях свои линчевания,
Режь, отдаляйся, топчи, унижай.
Ныряй глубже в жерло самокопания.

Улыбайся — люди любят улыбку, а ты любишь людей,
Подменять истину, где ты никто, желанием существовать,
Сгорай — они любят тепло, сгорая — согрей.
Им насрать. Всем насрать.

Нас нет. Ни первого и не второго.
Мы стирали друг за другом историю,
Остывший след пути кривого.
Любя на погостах остывшую аудиторию.

Ночью все кошки спятили:
Одни шипят, другие царапают.
Серыми буднями, памяти пятнами:
Петлю затянут, глаза заляпают.

Ночью все кошки брошены:
Прошлым мартом, остывшим мартини,
Лишний грацией, резанной дешево,
Лишними мыслями, в безысходной квартире.

Ночью все кошки ослепли:
В параксизмах патоки слов —
Не найдешь чистовик в горьком пепле,
Пепле грязных черновиков.

Ночью им всем одиноко.
Но ты двери откроешь в сердца приют:
Черные кошки на серости окон,
Тебя. Ждут.

В начале было Слово,
Я начинал пять раз, но все же понял:
Я для Него — не для чего другого,
Он поднимал, а я настойчиво ронял.

В начале было Слово,
Пусть разум чёрным, мулькой вспорот,
И пусть для срыва дьявол ищет только повод:
Я твердо за Тебя держусь.

В начале было Слово.
С уставшим телом, душою молод,
С Тобой сквозь темноту и голод,
Твой голос слышу и не отступлюсь.

Тебе виднее — как в грязи там пляшем.
Как, скрывая даже от себя, грешим.
Как прячем по углам развратный ящик,
Как любимым за праведность трещим.

Ты не даёшь два пути, я осознал.
Один всегда нас тащит в ад.
Я не пойду и близких не пущу, я там бывал.
Дай мудрости слов сломать конгломерат:

Воскресных служений и пошлых недель;
Молитвах о близких и тайных проклятиях;
Слов покаяний, где в душе беспредел;
Размышляя о лёгком, смотря на распятия.

Я не сломаюсь.
Хоть тоньше тростника в Твоём саду,
Дрожу и гнусь как ива на ветру,
Ты знаешь — не сломаюсь.

Я не сорвусь…
Я не отдамся, только ты не отдавай.
Я не боюсь! Да вру…боюсь.
Если не сложно…это…защищай?

Дилэем. Хорусом. Овердрайвом.
Рвёт перепонки в сладкой крови.
Фриплеем хромая по лезвию грани:
Грани — невзаимной, одинокой любви.

Ебать ванильным перегноем запахло,
Тошнотной, но тоскливой нотой, прости.
Сердца черного весь полигон перепахан:
Не перекумарить, не скрыть, не снести.

«Заткнись!» — режут рамы окон логики,
Тупыми ставнями снимают скальп.
Моё место здесь, где друзья — алкоголики,
Моё место здесь, где скорость и сканк.

«Растворись, порви» — рикошетом ночами.
Не пустая кровать, но от того и ненужная.
Моей свободы чайками бы с ней кричали.
С моим тяжёлым — её воздушное.

Два чёрных сердца в утробе бездыханной
Два черных — по-разному бьющихся:
Её — в счатье бульона скандально-отравном,
Моё — в беспробудном поиске рвущемся.

Нам хорошо внутри синих и длинных,
Не ломай — мне хочется так думать, друг.
Мне хорошо с ней в никогда непосмотренных фильмах —
Мой любимый без анестезии хирург.

Два черных сердца в вечной параллели:
Моя аритмия — в её унисон не попадёт.
Её кривосверстаное пыли не ело,
Со мной мягким трепетом в гнилое уйдёт.

Третий лишний. Ломающий и ненужный.
А здесь даже двое к двоим на пороге.
Я в их счастье счастлив в безоружье,
Мне, пожалуй, лучше не путать дороги.

В Твои ладони моя первая молитва,
Кривая, грубая и неумелая, Боже:
Пустой корабль, где днище пробито
Ветром Слова несёт уверенно, но осторожно.

В Твои ладони моё первое спасибо:
За колючие тернии и бесконечные шансы,
За горячие драки и безответные глыбы,
За то, что позволил здесь просто остаться.

Спасибо, Боже, за всех любимых и врагов,
За алчных, дерзких, спасающих ночами;
За тех, кто научил, да и за дураков,
За тех, с кем жестили, плакали, кричали.

В Твои раскрытые моё первое «прости»
Ты знаешь сколько тверди в этом слове:
Прости, что разрешил себе стальной взвести,
Прости, что был с подобным ещё долго наготове.

Прости за закрытых в черных списках,
За кинутых, непонятых, униженных мной;
За тех, у кого я в последних записках,
С кого вскормленой мной мрази сок стекает смолой.

В твои ладони моя первая молитва,
Грубая, но максимально искренне, Боже.
Не знаю сколько дорог мне открыто, закрыто;
Спасибо и прости — я знаю, что можешь.

Кроваво-газовый Освенцим. Дышу.
Здесь жалко переобутый Кроули.
Розовых волокон клубок придушу.
Здесь образ злой, но образ твой ли?

Вечная клиника, черная липофрения.
Все двадцать четыре скребут раскольники:
«Режь» обнимая, шепчет шизофрения,
В шестернях дней хрустят расходники.

Потолще лед в песчинках обострений,
Лизергин, трамал, визин пахнут вечно,
Попроще взлет на винте отречений,
Шакала тело, а мозг очеловечен?

Вечная физика в судорогах эпилепсий,
Извечные срывы за углом тайком.
Кайфа столько, сколько жира в анорексии,
От этого ещё тошнит при всём при том.

Результативность на нуле, вспышки гнева;
Такого не было в детстве, правда, мам.
Абсцесс агрессии справа, псориаз апатий слева,
Два монстра на качелях делят тело пополам.

Я здесь. Я в сотне из миллиона.
Брожу по пустым десятилетним стеллажам.
Я здесь. У плит холодных любимых и знакомых.
Скитаюсь по бесполезно-страшным этажам.

У тебя конечно будет все не так:
Закончишь завтра, сегодня просто не хочешь.
Я просто один из тех — такой же мудак,
Всего лишь один из тех одиночеств.

Нет, Лиз, все сотню на тысячу раз одинаково:
Ты никогда не поймешь смотря из этой темноты,
Что ты одна по горло в ней, нет никого,
Остановись сейчас: пока ещё ты — есть ты.