Автор: imsid

Жил был мальчик — Вовочкой звали:
Он любил деньги и говорить «все будет хорошо»,
От страсти этих людишки в бедности сгнивали,
А он «Ну маловато, можно мне ещё?»

Наш Вовочка любил играть в войнушку,
Сплавляя мясо в уголки не нужных стран,
Покупая на наши миллиарды круче пушки —
На перефириях повторять Афганистан.

Вовочка любил играть с друзьями,
И Димку с Борькой подтянул поближе:
Там более трехста тысяч голов сидит волками,
Играя мной и тобой на зарубежной бирже.

И по секрету — наш Вовочка, вовсе даже и не наш:
Американский еврей с ботексным оскалом,
Послушная рука тех, кто так вошёл в кураж,
Что золотой слюной соря — не скажет мало.

Вовка мололец — поднял своих и сам поднялся,
Других заставил восхвалять,
Налоги вверх пустить не постеснялся,
А мы все продолжаем молча это жрать.

Нахуя? Не слишком ли щедрый подарок:
Тысячи душ и миллионы гектаров галочкой отдать —
Одному мудаку и сотне прокладок,
Кому на тебя, твой город и дом плевать.

Пока есть время посмотреть на свою страну;
Без призмы первого канала и купленных порталов,
2024. Ты хочешь перемен, или с голосом своим опять пойдёшь на дно?
Пьяными костями кормить канибалов.

Сегодня вторник корчится в колющем дожде,
Ты в этой слякоти мякоти тоже же уже?
Прижигая шкуру окурками, сжимая скулы,
Промокший в нирване рваной пожираешь драже.

Сахаром скрипели кости, тая, ожидая.
Не хватало взгляда милого — ебучей трости. Ой, прости.
Калейдоскопы злости крутил и без удивления наблюдая,
Искал тропинку, мостик — к раю унестись.

Полные воды скрипят от скуки суки найки. Ну и пусть себе скрипят.
Из тени шумом пробуждая мертвых псов,
И погружаясь глубже этой дурацкой кальки: зовутся жизнью — и те рычат.
Ты понимаешь? Игрою её вскормлен, он готов.

Продолжать, шагать, падать, гадать…
Ебать, копать…уже по колено капли нападали.
Надо меньше залипать и быстрей убегать:
Не отдаться тем псам, что на злом и на падали.

С ебучей раковиной мечтаний, флэшбэков и знаний несправленных,
Тащусь склизкой улиткой медленно, душно; слизи оставляя след,
А вода к животу — где пусть мертвых, истлевших, неправильных,
Бабочек — и уже тех давненько нет.

Доходит до шеи. Помнишь этих пароходов кривые тени?
Прости за такие же слегка нелепые сравнения, слегка затянутые марафоны.
Слегка завышенные ожидания, слегка кривые параллели,
Слегка униженое эго, и крепкие узлы капрона.

Успей. До губ доходит мерзкая вода:
Мне вместо вдоха — твой поцелуй, пока не захлебнулся,
Прошу. Ты уходила навсегда всегда,
Ты уходила сотни раз, я так берег, что никогда не прикоснулся.

Успей! Уже хотя бы загляни в глаза:
Сквозь солепсизма рощи — твое отражение,
Прости, Венера, там затихла эмоций гроза.
Прости, родная, там злосчастно — смирение.

Красивой лести пели песни;
Сжимали жилы горла лески,
Скользких скрепы перстни,
В виски секли давлением в тиски.

Акстись. Такой веселый геноцид.
Проснись. Ведь это сука не война.
Смотри. Здесь социальный суицид,
Очнись. И посмотри на все сама.

Здесь семьянины собираются в путь
Заказывая аллюминевую лодку,
По солевой реке, не думая тонуть,
Синтетикой себе забавят глотку.

Здесь говорят как заебись.
Что уровень жизни выше стал.
Здесь очень много говорят, а ты всмотрись.
Опять и ты и я полгода спал.

Здесь в подземках ищут что-то
Седые мамонты, и синие киты.
В толпе слепых собак и глупых ботов,
Каплями с пола в общества зонты.

«Опять ебучий негатив без смысла»
«Опять он в хлам портит бумагу.»
Не, ну а че нам, в ебучем море кислом?
Ты покажи где здесь запилить отвагу.

Я изменился: что-то родилось внутри,
Или умерло и истошно тащит бежать,
Я устал от бессилия, грусти и тоски.
Я скоро начинаю, тебе недолго ждать….

Здесь есть посыл,останься ещё немного:
Я собираю свой государственный переворот.
Я собираю войско правды и ещё не долго…
И…скоро все произойдет.

Что-то типа слепого котенка:
Ну, вроде как, уже кота.
Мимо миски, мимо пеленки —
Тыкаюсь, и не угадываю никогда.

Что-то похожее на религиозный сброд:
Я улыбаюсь, верю, верю восхваляя,
Того, что разорвет и даже не сожрет.
От чего, как оказалось не расту, а таю.

Где-то как тупой барыга:
Взвешиваю долго, а по факту в минус.
Точнее, как обычный нарколыга:
Зависить, повышать, ждать финиш.

Прости, я хотел сказать «привет».
Я с ноября курю в события.
Что нового? Я перестал искать ответ,
Ахуевая, в людях нахожу открытия.

И 25 в проебах и расширенных зрачках,
Закончил поиск как нужного себя чему-то, кому-то.
И бросив флекс и рейв, я по ночам все же в очках,
Да и в душе еще печет и рвётся что-то.

Я искренне люблю тебя, венера,
Но, похоже мы расстаемся.
Я всегда ждал, а ты меня грела,
Но зимовать блять остаемся.

Старанье. Вера. Уваженье — бред.
Проще падать, больше имея.
Спасибо за советы и за прочий вред.
А буду здесь ожидая апогея.

Набил, чтоб помнить: одним выстрелом двух тварей не убить.
Прощая старое, в еще древнее паутину пилигрим влетит.
И в две империи все сложней любви иллюзий вбить:
И в яме гнить и солнцем ослепить, да так, чтобы и не отличить…

И эта не танпийская резня, но маньчжуров хватает.
Не Верещагенский апофеоз — они уничтожают черепа.
Здесь ежедневно сотни свежих кадров протекает,
Здесь ежедневно сотни серых кадров затухает навсегда.

Агонией по клетке километров в сетке городов,
Стирали конверсы и переводили птичке в терминалы;
Легкими жгли кислород чужих, не местных берегов.
Стирали бэлэнсы и на отшибах поднимали.

Без философии, как там в девятинах седые.
Без желания почувствовать системы волну,
Без эмоций и рейва, хоть ещё молодые,
Тихо в Печерах по каналам пускали войну.

И фасфоридно-лизергиновым зрачком
Пожираешь серой квартиры рутину.
В изувеченный край перетянутый жгутом
Абзацев Хаяма и Бунина врежешь картину.

За окном заскриптовано ходят бетонные лица,
Инсталируя на свет ещё тверже бетон,
Криками статусных слов брошенной птицей,
Открывая свой эмоциональный притон.

Притом. Даже ты не прочитаешь как я хотел,
Не поймёшь это радостной боли в скулах,
Не увидишь те же правила игры где пять метровых тел,
Выбывают под музыку из-за убранных стульев.

А я опять без связи строф и мыслей, привет.
Мне снова привиделся стиля улиц камертон,
Где «семь четырнадцать» лишь школьный бред,
Где волчьи тени рвали рёбра за точку и район:

Как с теми в Ершалаимских воротах.
Вроде бы сами, не винили кого-то, молясь.
Как они на псевдоолимпских высотах,
Колени стёрли и плакали скалясь смеясь.

Теперь: терпеть и трепетно третьим тереть;
О пользе этого реабилитационного «рая»,
И жёлчью тайны ядами агрессии смердеть.
Воюя, танцуя, играя у ревербационного края.

Твоих холодных губ последние пальцев опадали лепестки.
Его затухающий взгляд спринтом на старте в темноту.
Ещё два секстета глазам прижгли блуперов куски.
И дьявол макающий кусочки в гнилого соуса тьму.

Пусть так, и в сотый раз разъебывая речи,
Когти там же оставят засечки,
Грусть в такт и сцены в стиле Гая Ричи.
Мечтами о море ложится на плечи.

Сожги мой дом, но дай мне что-то большее, чем стены.
Подыши, пожалуйста, со мной одной грозой,
В холодных стенах, ты же знаешь — ноют вены.
Иди куда угодно, но можно я пойду с тобой?

Я отдам тебе всё, что долго копил:
Мне это всё — наверное, не нужно,
Забери меня: тех стен бетоны долго бил,
Уведи. Умоляю. По лужам.

В маршрутной пробке топке
Еду снова вникуда,
И в городах бессчётных разрываю водкой глотку,
И так вчера, так завтра, так всегда.

Ты есть. Где-то на крыше той пятиэтажки,
Где-то не под чёрным зонтом,
Где-то в той, не последней затяжке,
Где-то блуждаешь между вк и дождём.

Забери меня ещё таким:
Готовым людям все простить.
Хочу, чтобы не «Говоря — молчим»,
А без запинок молча — говорить.

Чтобы бармены уже забыли мое имя,
Сидеть за стойкой только от «хочу»,
Хочу, чтобы через толпу знакомых — мимо:
Куда угодно, но с тобой, иду.

Просыпайся и поедем…да куда угодно…
А можем просто оставаться здесь.
С тобой — мне не важна погода,
Ты только мне ответь: ты где-то есть?

Сегодня я виделся с кем-то там из власти,
Такой забавный, толстенький, с короной бумажной,
Какой-то там заведующий культурной нашей части,
«Какой-то там», но ооочень важный.

И он направил на Нижневолжскую свой взор,
И говорит: «Из них две тысячи твои;
Они читают, веря, что каждый из нас в Думах — вор,
Не дело это: тебе заплатим, а ты нас всех хвали.

Пожали руки — ну как ж,блин, тут не заработать?
Я ведь страну свою люблю!
И разошлись. Я в кедах, он в каких-то модных ботах,
Как наебу народ, подумал я, такие же куплю.

Так вот: Славься Великая держава!
И наша иииидеальнейшая власть!
Где большинству политиков могу похлопать — браво:
Я б так не смог разинуть пасть!

Наши прекрасные просторы катая,
Я вижу как радуются люди, ну…те, что челядь, грязь, тля,
Работая сутками, ни о чем не мечтая;
Улыбаются вам, Бога моля…

Чтоб когда-то, как я, в ИВС не остаться,
Чтоб когда-то, как я не осмелеть,
Чтоб когда нибудь с долгами расстаться,
Чтобы с желудком пустым не умереть.

Чтобы ездить когда-то по хорошей дороге,
Чтобы хлеб покупая — не обеднеть,
Чтобы паспорт забрать, что в ломбарде, в залоге,
Не на калымах часами висеть.

Я вслух кричу — Славься Великое Государство!
Кто спиздил хотя бы один проклятый рубль,
Я восхвалил, что вы просили — скинуть номер карты?
Я скину мамин, разумно полагая, что меня завтра не будет.

Бутылка текилы Ольмеко Бланко.
С ней тебя унесёт в красочный мир:
Мир вечной движухи, смеха и пранка,
Обезбашенного угара, и рейва пир…

Почти полная — соль и кислый прилагаются.
Пей не жалей — она здесь чтобы тебя развеселить!
Хватит на всех, пусть вписон собирается,
Пару лет с ней точно будешь тусить!

Погромче, пожёстче на петлю биты!
Всех разрывает, а ещё половина осталась,
Все пьют не жалея, хлебни и ты.
Отдыхай, запивай, забывая усталость!

Сплетаются тела псевдолейсбийских натуралок;
Текила жгет, ещё больше унося в тусовки шалость,
Клубного света не огни уже — пожары,
В угаре — года, а в бутылке самая малость.

Кончилась. Опустела. Истратилась.
Выкинь в урну, она больше уже не нужна.
Упала. Разбилась. Испачкалась.
Открой новую, а о той не вспоминай никогда.

Осколки бутылки греет окурок.
В той урне, так же, исчерпавший ресурс;
Не нужным стал, в куче ярких брошюрок,
Мы лежим затухая, уже не планируя курс…

Их грустных глаз затерлись фото на могилах,
Родные там в делах, ключи в квартирах.
И верят близкие,что те в мирах красивых,
Но смотрят вслед печальные глаза других «счастливых».

Шаг в пропасть шагом в бесконечность «я»,
Один с «пошло все к черту»,
Другая с криком «Я люблю тебя»,
А по итогу что? А по итогу — зря.

Лик изувеченный мертвенный белый яд,
Оскалит не своих, а мой зачем то взгляд,
Уроды смерти дети, в руках её горят,
Я вижу слезы их и все. Уроды те не говорят.

Чернеющих секунд у них зияют раны,
Нити злые черные вновь рвут рубцующиеся шрамы,
Так больно, но успокоится о них — закрыты храмы,
И упокоить их нет права воли Сурий Маны.

В печали зло, причастие с тоской и откровение,
Не слышных слов уже «другим» чужим учения,
В итоге нас двенадцать «им» на отсечение,
И крики их, имеют ли теперь значение…

Глаз близких мне ещё больнее яды душат,
Они дорогу в дом той ниткой черной рушат,
И белыми собаками во сне оазис сушат,
И памяти любви не граммы даже глушат.